Все материалы
На главную
Блог эзотерика
Статьи и заметки
Разделы
Карта сайта
Книги
Статьи
Контакты


Все материалы arrow Разделы arrow Часть 2. Смысл жизни и христианство.
Часть 2. Смысл жизни и христианство. | Версия для печати |
Статьи - Мировоззрение
Написал Иван   
01.04.2009
Впрочем, нелогическая природа «смысла» всегда подчеркивается и самими его адептами. «Смысл жизни», занимающий столь высокое положение в иерархии обыденной мысли, важен ведь не сам по себе, не как «смысл» (слово, понятие, логическое определение, логическое или иное содержание), а как МЫСЛЕННОЕ УКАЗАНИЕ («фигура мысли») на то, что мыслью уже не является, выходит за рамки языковых реалий. Ведь что такое «смысл жизни»?  Это КОНЕЦ мысли, последнее слово, за которым должен наступить обрыв невербализуемого восклицания и прекращение всякой мыслительной активности. «Смысл жизни» как «высший смысл» означает ведь наступление состояния ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ УДОВЛЕТВОРЕННОСТИ – состояния, за которым не должно следовать никаких сомнений, ДВИЖЕНИЙ МЫСЛИ. Когда, к примеру, В.В. Розанов пишет о том, что «смысл – не в Вечном; смысл – в Мгновениях» [13], то он ведь имеет в виду не темпоральную характеристику протекания физических процессов, измеряемую атомным хронометром, а, в согласии с обыденно-понятийным языком – некое внутреннее ПЕРЕЖИВАНИЕ (одно сравнительно с другим), в котором только мысль в соответствии с собственными законами достигает своего последнего выражения. И если быть совсем уж теоретически и метафизически точным – ТОЖДЕСТВА с тем, что она собой выражает.

 Но так как КОНЕЦ МЫСЛИ МЫСЛИТЬ НЕЛЬЗЯ (нельзя мыслить «что» конца, но можно мыслить УКАЗАНИЕ на его существование – нельзя мысленно остановить мысль, но можно ПЕРЕЖИВАТЬ, как бы предчувствовать ее прекращение: «мысль приходит, когда «она» хочет, а не когда «я» хочу» [14]), то отсюда мы заключаем, что «смысл жизни» есть обычное нарушение мыслительного процесса (как бы «короткое замыкание», аберрация мыслительного зрения), вызванное, однако, не самой мыслью, хотя и по ее правилам (иначе не было бы ее нарушения), а тем, что мыслью не является (иначе не было бы САМОГО нарушения). Это последнее, поскольку оно обладает в обыденном сознании высокой практической значимостью (в отличие от других возможных причин возникающих неправильностей мышления), очевидно, и есть «ценность». В свою очередь, высокая практическая значимость «смысла» обусловлена тем, что благодаря ему, благодаря самой возможности возникновения такой ошибки в мышлении, происходит «снятие», обычное мыслительное отстранение от «выхода из мира» – как бы выпадения в полную немоту, в «ничто», в «небытие», в «смерть» (помня о проделках мышления, будем использовать эти понятия крайне осторожно – «символически»), одним словом – в ситуацию, противоположную обыденному стоянию в мире (на Востоке ведь издревле существуют изощренные техники прекращения жизни ПОСРЕДСТВОМ прекращения интеллектуальной деятельности).

Хотя, как справедливо замечает А.И. Введенский, здесь мы упираемся в факт «непредставимости или невообразимости своей собственной полной смерти» [15], тем не менее самая-то эта непредставимость, довольствующаяся обычной формой интеллектуального указания (а не «что») на наличность смерти, как раз и продуцирует собой всю «смысложизненную» проблематику. Ясно, что такое «отстранение» как «смысл жизни» представляет собой иллюзорное снятие проблемы, бегство от реальности, необходимое, однако в той мере, в какой оно обусловлено необходимостью бытия в мире. Впрочем, не нужно проводить глубокого анализа, чтобы понять, что ФУНКЦИОНАЛЬНО «ВЫСШИЙ СМЫСЛ» В ОСНОВЕ СВОЕЙ ВСЕГДА И НАЦЕЛЕН НА ПРИМИРЕНИЕ, «ГАРМОНИЗАЦИЮ» ОТНОШЕНИЙ ЧЕЛОВЕКА С МИРОМ. И прекрасно! Вот только какое все это имеет отношение к христианству?.. Вопрос, как кажется, звучит риторически. Беда в том, что «проклятые вопросы» возникают тогда и только тогда, когда человек призывается к иному пониманию, но вместо этого лишь выпадает из реальности.

Сколько бы мы не твердили: смысл жизни, смысл жизни..., важен-то всегда не смысл, а НАШЕ ОТНОШЕНИЕ К НЕМУ. Вот почему самая постановка вопроса о «высшем смысле» возникает вовсе не из жажды открытия неизвестного, как бы приоткрытая некоторой новой истины относительно самого себя – это не познавательное отношение. Напротив, ответ здесь заранее, априори известен – «высшее благо», к которому с необходимостью, В СИЛУ СВОЕЙ ПРИРОДЫ, склоняется наш обыденный разум. Поэтому и постановка «вопроса о смысле» должна рассматриваться не в качестве ценностно безразличного познавательного акта, а в значении элемента «цельной» ДУХОВНОЙ ПРАКТИКИ, предполагающей своей единственной целью бесконечный (!) процесс «нравственного усовершенствования» человека. Предполагается, что посредством «мучительных поисков смысла существования» человек предает себя на поруки добродетели (как бы некий секулярный инвариант «религиозного» – вообще очень типического – алгоритма «покаяния – искупления»)...

Но не таков ли, между прочим, дискурс античной мысли? не таково ли вообще ДУХОВНОЕ наследство греков в европейской философии?.. Прибавьте к этому естественную склонность к «учительству», «старчеству» всякого рода, вот в результате и получится «смысл жизни» – таинственное слово-паразит, в числе многих других слов-призраков увековечивающее естественные притязания одних на ВЛАСТЬ над другими, идеально охраняющее природное господство рода над индивидом. «СМЫСЛ ЖИЗНИ» ВОЗМОЖЕН ВЕДЬ ТАМ И ТОЛЬКО ТАМ, ГДЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНА ПСИХОЛОГИЯ, ДЕФОРМИРОВАННАЯ СОЦИАЛЬНЫМИ ОТНОШЕНИЯМИ ГОСПОДСТВА-ПОДЧИНЕНИЯ, где ясность мышления противопоказана, и, напротив, всячески культивируются инстинкты, побуждающие нас к «священному трепету» и «страху Господню». Благо, против всех чар идеализма есть не менее сильное средство – это ЛЮБОВЬ К СВОБОДЕ (как именно ценности, отличной от смысла).

Не секрет, что обращение к «смыслу жизни» в русской философии во многом обусловлено идейной зависимостью от русской классической литературы XIX века (со всеми ее общественно-политическими и критическими ответвлениями), которая У НАС (если вынести за скобки масонские корни русской мысли), по сути, и явилась если не действительной зачинательницей всего этого столь необъятного по своим скрытым глубинам «искания смысла», то во всяком случае его образцовой ученицей и проводницей. А в философии это был уже только последний отблеск, как бы последняя великая зарница золотого века русского идеализма. Тупиковость современной духовной ситуации как раз и сказывается в попытках реанимировать В НОВЫХ УСЛОВИЯХ «высокие образцы» художественной мысли прошлого эпигонами советской и постсоветской эпох. Ужас не в том, что ОНИ считают ВЫСШИМ ДУХОВНЫМ творчеством сублимированное снятие обычных человеческих страхов пребывающего вне христианства сознания, а в том, что они продолжают «влиять» – через социальные стереотипы и систему школьного образования – не только на нынешние, но и будущие поколения, заведомо обрекая их на болезненную раздвоенность между «гнусной действительностью» и «идеалом», между нигилистическим отрицанием человека и благостным мифом о нем, одним словом, на полное неприятие и даже отрицание современности – как в историческом, так и в мистическом смысле... Отсюда, в частности, и постоянные, штампованные нападки на «массовую культуру» и «безжизненную пустыню современной философии», в «которой под вывесками «постпозитивизма», «постмодернизма», «деконструктивизма» и т.п. вновь воцарился плоский рационализм, полностью лишенный ощущения иррациональной глубины бытия» [16] …

Что и говорить, апеллировать при каждом удобном случае к «иррациональной глубине бытия» значит делать «то, что обыкновенно делают философы: принял НАРОДНЫЙ ПРЕДРАССУДОК и еще усилил его (курсив автора. – Д.Г.)» [17]! «Усилить предрассудок» в данном случае означает принять «всечеловеческий», универсальный алгоритм обыденного сознания, да еще и объявить его «национальной особенностью», как бы прирожденной чертой русской культуры (а заодно и русской философии) [18]. Лучше Ф. Ницше, пожалуй, никто бы и не смог сформулировать эту подмену: «Под незримым ярмом постоянно вновь пробегают они по одному и тому же круговому пути, и, как бы независимо ни чувствовали они себя друг от друга со своей критической или систематической волей, нечто в них самих ведет их, нечто гонит их в определенном порядке друг за другом – прирожденная систематичность и родство понятий. Их мышление в самом деле является в гораздо меньшей степени открыванием нового, нежели опознаванием, припоминанием старого, - возвращением под родной кров, в далекую стародавнюю общую вотчину души, в которой некогда выросли эти понятия, - в этом отношении философствование есть род атавизма высшего порядка» [19]. При этом неясность, темнота «смысла» здесь является столь же необходимой, сколь и неизбежной – в противном случае это как раз и значило бы РАЗЛИЧЕНИЕ ценности и смысла.
Напротив, ТРЕБОВАНИЕ ЯСНОСТИ, ПРОСТОТЫ И НЕПРОТИВОРЕЧИВОСТИ в отношении «смысла жизни», как и любого иного смысла, есть непременное условие проявления ценности. Как, например, в отношении нравственного сознания: условиями этического являются ведь ясность и прямота, как бы особая «чистота» мышления. Когда же появляются какие-нибудь диалектические завитушки, какая-нибудь «игра с самим собой», болото бесконечного «и да, и нет», тогда всенепременно начинает торжествовать и какая-нибудь «темная совесть», какой-нибудь «первородный грех» (априорное зло) и т.п., так что «кающиеся грешники» своим мнимым «искуплением» столь же мнимых «грехов» могут отравить и замутить существование любого общества (и любой личности), вызвав к действительности множество самых настоящих бесов. Поэтому борьба с «абсолютом», со всякого рода «диалектикой», диалектическим мышлением, очевидно, есть не только дело нравственного и религиозного сознания, но, к примеру, есть также дело цивилизации и культуры в России. Борьба со «смыслом, который есть ценность» – это борьба С ОДНОМЕРНЫМ МЫШЛЕНИЕМ. Водораздел между двумя типами мышления проходит очень глубоко. Если «современность» может быть охарактеризована переходом «общественной системы» в качественно новое состояние, в котором старые типы мышления оказываются в вопиющем противоречии с действительностью, то есть также серьезные основания полагать, что и различные катаклизмы, так или иначе связанные с «современностью», в значительной мере как раз и обусловлены образовавшимся колоссальным разрывом между устоявшимся идеологическим, нравственным, религиозным и т.п. образом действительности («картиной мира»), с одной стороны, и стремительно меняющимися условиями жизни, с другой.
 
< Пред.   След. >

Дизайн сайта Padayatra Dmytriy