Все материалы
На главную
Блог эзотерика
Статьи и заметки
Разделы
Карта сайта
Книги
Статьи
Контакты


Все материалы arrow Разделы arrow Практика arrow Часть 1. Детство и его исчезновение.
Часть 1. Детство и его исчезновение. | Версия для печати |
Статьи - Мировоззрение
Написал Иван   
27.04.2009
На нескольких следующих страницах я выскажу пугающее предположение. Я обосную, что наша новая медиа-среда – с телевидением в центре – ведёт к быстрому исчезновению детства в Северной Америке, что детство, возможно, не доживёт до конца нынешнего века, и что такое положение дел представляет собой социальную катастрофу высшего порядка. Я остановлюсь, когда изложу свои аргументы, поскольку я не знаю решения проблемы.

Исчезновение детства

Почему книги такие длинные? Требуют ли этого объёмные мысли авторов или это всё экономика печатной индустрии? Предположим, что существует жёсткая нехватка бумаги, такая, что все книги могут быть максимум в пятьдесят страниц; разве не смогут авторы (по крайней мере, не фантасты) в таком объёме высказать то, что хотят? Возможно, не все. Но большинство смогло бы, по крайней мере, после небольшой практики. Приятно рассмотреть возможности такой ситуации - цена книг упала бы, число книг, которые мы смогли бы прочитать, выросло. Значительно выросло бы общее качество написания.
Следующие два эссе представляют мою попытку высказать самым экономным образом то, что я высказал в двух книгах, написанных до этой. Если вы прочитали эти книги, то можете проигнорировать эти короткие эссе. Если нет, то вы сможете понять мои основные мысли в течение двадцати минут или около того, т.е. того времени, что займет прочтение этих эссе.
Первое эссе называется так же, как и книга, идеи которой оно суммирует – «Исчезновение детства». Второе эссе, хотя и называется иначе, суммирует мою книгу «Веселимся насмерть».

На нескольких следующих страницах я выскажу пугающее предположение. Я обосную, что наша новая медиа-среда – с телевидением в центре – ведёт к быстрому исчезновению детства в Северной Америке, что детство, возможно, не доживёт до конца нынешнего века, и что такое положение дел представляет собой социальную катастрофу высшего порядка. Я остановлюсь, когда изложу свои аргументы, поскольку я не знаю решения проблемы. Это не значит, что решения нет; значит только, что предел моего воображения не простирается дальше ухватывания сути проблемы.
Детство это социальный артефакт, не биологическая категория. Наши гены не содержат ясных инструкций о том, кто есть ребёнок, а кто нет, и законы выживания не требуют различия между миром взрослого и миром ребёнка. На самом деле, если мы считаем, что слово «ребёнок» означает особый класс людей возрастом где-то между 7 и, скажем, 17 годами, требующих особых форм обращения и защиты, и которые считаются качественно отличными от взрослых – в таком случае есть масса свидетельств в пользу того, что дети существуют менее 400 лет. Более того, если мы используем слово «ребёнок» в том смысле, как его понимает средний североамериканец, то детству немногим более 150 лет. Можно взять такой маленький пример: обычай празднования дня рождения ребёнка не существовал в Америке большую часть XVIII века, и точный отсчёт возраста ребёнка есть сравнительно недавняя культурная традиция, возрастом не более двухсот лет.

Более важный пример: ещё в 1890 году школы Соединённых Штатов посещали только 7% населения возрастом от 14 до 17 лет. Вместе со многими более юными, остальные 93% работали на взрослых работах – некоторые с восхода до заката – во всех наших больших городах.
Но было бы ошибкой принимать социальные факты за социальные идеи. Идея детства – одно из великих изобретений Возрождения, возможно, самое гуманное. Вместе с наукой, национальным государством, религиозной свободой, детство и как социальный принцип, и как психологическое состояние появилось в XVI веке. До этого времени к детям возрастом 6 или 7 лет просто не относились как к фундаментально отличным от взрослых. Язык детей, манера одеваться, игры, труд и законные права были такими же, как и у взрослых.

Признавалось, конечно, что дети меньше взрослых, но этот факт не возводил их в какой-то особый статус; точно, что не существовало никаких особых институций для ухаживания за детьми. До XVI века, например, не существовало книг по уходу за детьми и даже вообще книг о материнской роли женщины. Дети всегда присутствовали на погребальных процессиях, поскольку ни у кого не было причины думать, как их изолировать от смерти. Также никто не хранил изображений ребёнка, вне зависимости от того, дожил ли он до взрослого возраста или умер во младенчестве. Также до XVII века нет никаких ссылок на существование детской речи или жаргона, после – их предостаточно. Ели вы когда-либо видели изображение ребёнка XIII или XIV вв., то должны были заметить, что они изображены как маленькие взрослые. Кроме роста, они лишены всех деталей, которые мы ассоциируем с детством, и они никогда не изображены отдельно от взрослых. Такие картины являются совершенно точным представлением психологического и социального восприятия детей до XVI в. Вот как историк Дж. Х. Плум выражает это: «Не существовало отдельного мира детства. У детей и взрослых были одни и те же игры, игрушки, сказки. Они жили вместе, и никогда раздельно. Разнузданные деревенские фестивали, показанные Брейгелем, с изображенными мужчинами и женщинами, обезумевшими от алкоголя, льнущими друг к другу с нескрываемой похотью, изображают детей, едящих и пьющих вместе со взрослыми. Даже на более сдержанных картинах свадебных пиров и танцев, дети развлекаются вместе со старшими, занимаясь тем же.»
В своей замечательной книге о XIV веке «Далёкое зеркало» Барбара Тачман обобщила это так: «Если дети доживали до 7 лет, начиналась их осознанная жизнь более или менее как маленьких взрослых. Детство на этом уже кончалось.» Довольно сложно сказать почему дела обстояли так. Во-первых, показывает мисс Тачман, большинство детей не выживало; их смертность была чрезвычайно высока, и вплоть до конца XIVв. Дети даже не упоминались в завещаниях – показатель того, что взрослые не предполагали, что дети проживут достаточно долго. Конечно, у взрослых не было такой эмоциональной привязанности к детям, какую мы сегодня считаем нормальной. К тому же к детям относились в основном как к средствам производства. Взрослых больше интересовала их работоспособность, чем характер или интеллект. Но я считаю, что основная причина отсутствия идеи детства находится в коммуникационной среде средневекового мира. Т.е. поскольку большинство людей не умело читать, и им не нужно было уметь читать, ребёнок становился взрослым – абсолютно полноценным взрослым – сразу, как только научился говорить. Поскольку все важные социальные транзакции включают устное общение лицом к лицу, умение нормально говорить и слушать – достигаемое обычно к 7 годам – было границей между младенчеством и взрослой жизнью. Поэтому Католическая церковь указала 7 лет как возраст, в котором личность может определять разницу между правильным и неправильным, возраст разумности. Поэтому детей вешали вместе со взрослыми за воровство и убийство. И поэтому в Средние века не существовало такой вещи как начальное образование, поскольку там, где биология определяет компетенцию общения, нет нужды в таком образовании. Промежуточной стадии между младенцем и взрослым не было, поскольку не было нужды в такой стадии. До середины XV в.
В этот момент произошло экстраординарное событие, которое не только изменило религиозную, экономическую и политическую картины Европы, но и создало нашу современную идею детства. Я, конечно, имею ввиду изобретение печатного пресса. И поскольку через несколько минут некоторые из вас подумают, что я придаю слишком большое значение телевидению, стоит упомянуть, что в 1450 г. ни у кого не было ни малейшего представления о том, насколько мощное влияние печатный пресс окажет на наше общество. Когда Гутенберг объявил, что он может производить книги, как он выразился, «без помощи стило или пера, но посредством удивительного соответствия, пропорции и гармонии пуансонов и матриц», он не понимал, что его изобретение подорвёт авторитет Католической церкви. Однако в результате менее чем через 80 лет Мартин Лютер утверждал, что если Слово Божие есть в каждом доме, то христиане не нуждаются в том, чтобы папство интерпретировало его для них. Так же Гутенберг не подозревал, что его изобретение создаст новый класс людей – а именно детей.

Чтобы осознать, что означало чтение спустя два века после изобретения Гутенберга, рассмотрим случай с двумя людьми – одного звали Уильям, другого – Пол. В 1605 г. они попытались вломиться и ограбить дом в графстве Суссекс. Они были пойманы и осуждены. Вот что дословно сказано в приговоре, назначенном заседающим магистратом: «Приговорённый Уильям не читает, да будет повешен. Приговорённый Пол читает, да будет обрублен.» Наказание Пола не было милосердным, оно означало, что ему отрубят большие пальцы на руках. Но, в отличие от Уильяма, он выжил, поскольку подпадал под т.н. «духовное преимущество», что означало, что он может справиться с заданием прочитать одно предложение из английской версии Библии. И одна эта способность, согласно английским законам в XVII в., была достаточным основанием для спасения его от виселицы. Думаю, читатель согласится со мной, если я скажу, что из всех предложений как мотивировать людей обучаться чтению, ничто не сравнится с методом Англии XVII в. Между прочим, из 203 человек, совершивших преступления, наказуемые повешением, в Норвиче в 1644 г., около половины подпало под «духовное преимущество», что предполагает, что Англия, как минимум, произвела самых грамотных уголовников в мире.
Но конечно, это было не единственное. Как я предположил, детство было отростком грамотности. И это произошло поскольку менее чем через 100 лет после изобретения печатного пресса европейская культура стала читающей культурой, т.е. понятие взрослости было переопределено. Человек не мог стать взрослым, если не умел читать. Чтобы жить с Богом, человеку, очевидно требовалось читать Библию. Чтобы знать литературу, требовалось читать повести и личные эссе – формы литературы, полностью созданные печатным прессом. Наши самые ранние писатели – например, Ричардсон и Дефо – сами были издателями, сэр Томас Мор очень близко работал с издателем, чтобы создать то, что можно назвать нашей первой научно-фантастической повестью – его «Утопию». Конечно, чтобы изучать науки, нужно было уметь читать, но к началу XVII в. можно было читать научные тексты на родном языке. «Продвижение знания» сэра Френсиса Бэкона, изданное в 1605 г., было первым научным трактатом, который англичанин мог прочитать на английском. Одновременно европейцы снова открыли то, что Платон знал об обучении чтению – что его лучше проводить в раннем возрасте. Поскольку чтение это кроме прочего бессознательный рефлекс, а также акт распознавания, привычка чтения должна формироваться в такой период, когда мозг всё ещё участвует в освоении устной речи. Взрослый, который учится читать после того, как его устный словарный запас сформирован, редко (если вообще когда-либо) может читать бегло.

В XVI в. это стало означать, что молодых нужно отделять от прочих для обучения чтению, т.е. для обучения тому, как быть взрослыми. До печатного пресса дети становились взрослыми, учась говорить, на что все люди запрограммированы биологически. После печатного пресса, детям пришлось зарабатывать взрослость, изучая грамоту, на что люди не запрограммированы биологически. Это означало необходимость создания школ. В средние века не существовало такой вещи, как начальное образование. Например во всей Англии в 1480 г. было 34 школы. К 1660 г. их было более 450 – по одной на каждые 12 кв. миль. С основанием школ, молодые неизбежно стали восприниматься как особый класс людей, чьи разум и характер качественно отличаются от взрослых. Поскольку школа разрабатывалась как подготовка грамотных взрослых, молодых стали воспринимать не как маленьких взрослых, а как нечто совершенно отличное – как несформировавшихся взрослых. Школьное обучение стало идентифицироваться с особой природой детства. Детство, в свою очередь, стало определяться посещением школы, и слово «ученик» стало синонимом слова «ребёнок».

Короче говоря, мы начали рассматривать развитие человека как последовательность стадий, где детство есть мост между младенцем и взрослым. За последние 350 лет мы разрабатывали и улучшали нашу концепцию детства, разрабатывали и улучшали наши институты по уходу за детьми, и мы возвели детей в преимущественный статус, отражённый в особых представлениях о том, как они должны думать, говорить, одеваться, играть и учиться.

Я считаю, что всё это теперь подходит к концу, по крайней мере, в Соединённых Штатах. И это происходит, поскольку наша коммуникационная среда снова подвергается радикальному изменению, на этот раз – электронными медиа, особенно телевидением. Телевидение обладает трансформирующей силой, по крайней мере, не меньшей, чем у печатного пресса, а возможно, подобной силе самого алфавита. И я убеждён, что с помощью других медиа, таких как радио, кино и звукозапись, телевидение имеет власть привести нас к концу детства.

 
< Пред.   След. >

Дизайн сайта Padayatra Dmytriy